ЧАСТЬ 1
Робсон проснулся раньше будильника. В общем-то, он почти и не спал, просто лежал всю ночь и ждал, когда можно будет отключить ненужный сегодня будильник, чтобы не слушать его противный сигнал. Будильник надо было отключить еще вечером, перед неудавшимся сном, но Робсон никогда не мог вечером найти пульт от «Умного дома». Утром пульт сам находился: на него можно было просто наступить ногой, но вечером его нужно было искать часами. Раньше, до установки «Умного дома», все было проще: все пульты, телефоны, будильники постоянно заряжались устройством беспроводной зарядки, на котором можно было для всех заряжаемых устройств запрограммировать функцию поиска устройства. Потерял пульт, телефон и даже ключ с электронным «брелком», жми кнопку на устройстве зарядки и прислушивайся, откуда заиграет музыка. Само устройство зарядки могло находиться, где угодно: его можно было найти при помощи любого устройства, которое могло заряжать. В общем, эти «ребята» никогда не могли потеряться в любом домашнем беспорядке.
Робсона, конечно, мог бы и будить Сэм (так Робсон называл главный компьютер Умного дома, хотя по документам он назывался Жуль), но Робсон раз и навсегда запретил самому Сэму «просыпаться» раньше будильника. Робсон категорически не мог спать, если кто-то в доме не спал. Все способные спать, даже электронные устройства со «спящим» режимом, должны спать до срабатывания будильника, который мог и «отставать», и «спешить». Кроме будильника, разбудить всех могла только пожарная сигнализация.
«Умный дом», понятно, управлялся и голосом, но Робсон специально переключал управление на пульт, чтобы высказываемые «не по делу» фразы не воспринимались как команды.
«Умные дома», конечно, тоже могут «искать» потерянные вещи, но эту функцию Робсон не заказал — просто не заметил ее в списке необязательных опций. Или сделал вид, что не заметил.
Робсон и раньше никогда не дожидался звонка будильника: просыпался на пять-десять минут раньше и выключал звонок (если, опять же, пульт был где-то рядом), чтобы не будить немногочисленных обитателей дома (давно уже, кроме Робсона и Сэма, в доме никого не было). А сегодня он и вовсе не мог уснуть.
Ему показалось, что он совсем не спал и даже не закрывал глаза. Нет, он, конечно, спал, но ему снился сон, будто он не мог уснуть. Робсон часто мог во сне отличить сон от реальности, и если сон ему не нравился, если во сне что-то происходило ужасное или просто неправдоподобное, Робсон просыпался. Если сон был приятным и Робсон, «просматривая» его, понимал, что это сон, он сознательно не просыпался и продолжал наслаждаться увиденным.
Иногда сны Робсона бывают «многосерийными». Да, действительно, смотрит сон и понимает, что он это уже видел в другом сне. И, опять же, если сон хороший, ему хочется посмотреть его «до конца», если же это очередная «серия ужастиков», он пытается прекратить этот «просмотр».
То, что происходило с Робсоном сейчас, было настолько ему непонятным, неправдоподобным, что он, видя это же во сне, радовался, думая об этом, как о кошмарном сне, который просто привязался к нему надолго и повторяется раз за разом.
Часто ему снились сны, в которых он летал. Ну, не то чтобы летал, но мог пролететь над лужей. Или даже подняться на высоту дома, чтобы избежать какой-либо неприятности. На высоту дома даже во сне подниматься было боязно. Кстати, если во сне можно было перелететь через лужу, Робсон часто понимал, что это именно сон, и если сон был приятным, он продолжал его «смотреть»; в противном случае пытался проснуться.
Этой ночью он действительно долго не мог уснуть, но потом эмоциональная усталость взяла вверх и он уснул. Сон не принес никакого облегчения: приснилась явь.
Робсон не стал «досматривать» такой сон, проснулся. И ждал утра… Не потому, что ему нужно было это утро, а просто потому, что лежать и не спать было невыносимо. Можно было бы, конечно, встать, но делать было совершенно нечего, кроме того, ему не хотелось нарушать ночную тишину. Робсон жил в «спальном районе», в котором действительно соблюдался «Закон о тишине». Здесь любые дела совершались в относительной тишине, даже связанные с праздничными событиями, в ночное же время от тишины просто звенело в ушах. Но как только в окно проникал первый луч солнца, отраженный от нескольких стекол домов, стоящих напротив дома Робсона, «звон в ушах» сменялся на приглушенный густыми зелеными насаждениями и относительным удалением от центра городской шум.
Он лежал, ждал утра и думал. Думать было о чем. В его жизни наметились большие перемены. Проект, которому он посвятил последние годы жизни, возможно, «примет его в свои объятия». Робсон хоть и не стоял у истоков создания самой современной в мире судебной и «наказательной» системы, но несколько лет модернизировал реализующий ее проект «Кеплер». Его задачей было сделать систему полностью автономной и только наблюдать за ее функционированием, да и то, по большей части, по ее же «инициативе» — если сама система» «поймет», что что-то пошло не так.
Суд и исполнение наказаний больше не зависят от людей. Нет судей, нет тюремщиков. Остались только агенты, собирающие информацию для системы «Кеплер», которая к тому же и находится на планете Кеплер-186f, обнаруженной американскими (в те годы на Земле было много стран, в том числе и Америка, сейчас никаких стран нет, а их старые названия используются в качестве адресов) учеными в нашей галактике в далеком 2014 году с помощью телескопа «Кеплер», установленного на около орбитальном спутнике Земли. Планету Кеплер-186f тогда отметили как планету, на которой потенциально могла существовать биологическая жизнь.
Кеплер-186f находится в созвездии Лебедя на удалении около 500-т световых лет от Земли и вращается по орбите вокруг красного карлика — относительно небольшой и холодной звезды, примерно в два раза уступающей по размерам Солнцу. Период обращения равен 130-ти дням.
Как полагали тогда ученые, планета Кеплер-186f расположена в так называемой зоне обитания, т.е. на таком расстоянии от своей звезды, которое позволяет ей иметь на своей поверхности умеренную температуру, необходимую для существования воды в жидком виде. Вода считается основной причиной существования биологической жизни на Земле, поэтому и поиск подобной жизни на других планетах всегда связывался именно с наличием на них воды. На планете Кеплер-186f действительно оказалась вода, но в ней было растворено такое количество серной кислоты, что жизнь, подобная земной, там невозможна. После изучения планеты Кеплер с помощью роботов-кеплероходов, ученые предположили, что природа еще не «решила», какая форма жизни должна развиться на Кеплере, и на время перестали интересоваться этой планетой, продолжая поиски других планет с хоть какими-либо формами жизни.
Интерес к Кеплеру возник снова, но уже не у ученых, а у военных, когда появилась необходимость создания новых баз. Военные базы на ближайших к Земле планетах давно уже были реальностью, хотя эти планеты далеки от идеальных даже для военных баз: отсутствие кислорода, большие перепады температур и прочее.
Посещение такой удаленной планеты, как Кеплер-186f, для землян стало давно уже простым и недолгим делом. Когда-то в далеком 3010 году на Землю упал беспилотный космический аппарат. Точнее, он, может быть, и не собирался падать, «упали» его земные космические войска, которым есть дело до всего, что находится в ближайшем Космосе. Заметили, что что-то искусственное движется в Солнечной системе недалеко от Земли, объявили тревогу во все «тревожащие средства», попытались сначала, конечно, уничтожить незваного гостя, но не смогли, и, в конце концов, отклонили орбиту космического пришельца, двигавшего в автоматическом режиме, неизвестно куда, так, чтобы он просто упал на Землю.
Оказалось, что пришельца было невозможно уничтожить, но довольно легко «упасть». Он совершенно был не против падения (приземления), но всячески сопротивлялся попыткам уничтожить его.
Некоторое время, довольно продолжительное, специальные агенты многочисленных ведомств «крутились» около места падения пришельца (или приземления), врали во все «врущие средства» о том, что это никакой не космический аппарат, а просто необычное природное явление, но в современном информационном мире врать бесполезно или «полезно» для ограниченного числа людей, которым вранье необходимо для душевного спокойствия. В конце концов, многие, от которых зависит принятие значимых решений, поняли, что опасности для землян никакой нет, а для научного сообщества — событие трудно оценимого масштаба!
На аппарате была найдена целая библиотека технологий, связанных именно с перемещением искусственных космических объектов! Какая-то далекая цивилизация специально собрала и послала во Вселенную, а может быть и за границы Вселенной (если эти границы существуют) библиотеку технологий, чтобы увеличить вероятность встречи бесконечно удаленных друг от друга цивилизаций. Вот такой подарок получило самое разумное, как казалось на тот момент, существо человек. Как говорится в известной сказке «не говори, что — умный, встретишь более умного». Более «умного» земляне, к сожалению (а, может быть, и к счастью), пока не встретили, но в его существовании (в прошлом или настоящем) точно убедились. Сколько времени аппарат путешествовал в Космосе, определить оказалось не очень просто, вернее, почти невозможно: на аппарате было что-то, похожее на календарь, но это похожее нужно было понять. Люди не во всех календарях земных цивилизаций разобрались до конца, а что говорить о календаре (если найденное вообще — календарь) далекой цивилизации в Космосе!
Материалы, из которых был создан «пришелец», похоже, имели возраст около миллиона лет; за такое время цивилизация могла и исчезнуть, так и не дождавшись встречи с теми, кому были посланы технологии. По крайней мере, на Земле цивилизации почему-то «имели привычку» время от времени исчезать, часто даже бесследно. Видимо, чтобы пришедшим на их место было чем занять свое время и ресурсы. Действительно, искать исчезнувшие цивилизации на Земле — занятие более благодарное, чем искать что-то подобное нам во Вселенной и тем более за ней. Правда, земляне были бы рады найти любые формы жизни во Вселенной, а уж найти братьев, младших или старших по разуму — это и вовсе предел мечтаний.
Знание того, что земляне не одни во Вселенной и радовало, и настораживало. Те, целью жизни которых являлся поиск других форм жизни в Космосе, были в восторге. Другие же, «созданные Всевышним», обеспокоились: об этом в их книгах ничего написано не было; а не конец ли это Света?! Правда, «созданных Всевышним» осталось не так уж и много. Люди настолько изменили свою жизнь, что помощь несуществующих сил им просто не была нужна. Человечество, наконец, поняло цену жизни, ее смысл. Счастье стало основной целью. Не богатство, не власть над другими, а стремление к физическому и духовному совершенству, бесконечные попытки постижения нераскрытых тайн жизни и окружающего (близкого и очень далекого) нас мира стали целями человека, который бесконечно благодарен тому, что он живет, дышит, мыслит, любит, хочет знать, как и что было, как и что будет и почему нам так повезло родиться и быть относительно разумными.
Но время шло, усиленное во много раз наблюдение за Космосом никаких более результатов не дало. Надежды ученых войти в контакт с инопланетным разумом постепенно таяли, а беспокойство напуганных возможным концом Света сменялось на радость и желание еще больше славить Всевышнего.
Большое значение история с «пришельцем» имела для сторонников теории происхождения человека на Земле из других миров в далеком прошлом. Для них и так на Земле существовало довольно много «доказательств» того, что людей на Землю когда-то очень давно завезли инопланетные жители. А теперь они не только дали о себе знать, но и еще и поделились очень продвинутой технологией. Хотя хозяева прилетевшего аппарата необязательно были виновниками наличия людей на Земле. То, что космический аппарат был насильно «приглашен» на Землю, людей, конечно, не очень смущало — он ведь мог лететь именно к нам, но в конце пути просто промахнулся.
В любом случае стало понятно, что инопланетные существа «имеют место быть», даже если они и не «виноваты» в появлении жизни на Земле. Кроме того, отказываться от использования технологии перемещения объектов в Космосе смысла не было. Правда, первое время объекты для перемещения в Космосе в основном были довольно вооруженные — ибо боязно. Своих, «однопланетных», тысячи лет боялись, а как не бояться тех, кто достиг такого колоссального развития, хотя и так далеко от землян! Насколько далеки эти инопланетные, тоже никто не знал. Они могли быть за невидимым «углом» искривленного космического пространства, а могли — в самом конце бесконечного тоннеля.
Идея, реализованная с помощью «прилетевших» технологий перемещения в пространстве, на Земле была известна еще 2000-е годы и связана была с теорией искривления пространства, но идея идеей, а технология — царица! Полученная от неизвестной цивилизации технология дала землянам шанс когда-нибудь в будущем встретиться с хозяевами космического пришельца или узнать, что от них осталось во Вселенной, кроме этого аппарата и технологий. По крайней мере, до сих пор земляне так и не добрались до создателей космического подарка. Не известно, сколько сам аппарат «болтался» в космосе, как выглядят или когда-то выглядели (мы и сами — временные и недолгие жители Вселенной) хозяева этого аппарата, сколько у них конечностей, глаз и ртов, если им вообще природа или их боги подарили такие органы, красивые они или отвратительные, с нашей точки зрения, агрессивные или миролюбивые, тоже с нашей точки зрения, но то, что они более развитые, чем мы, это — факт.
Время и Космос так бесконечны, что история человечества по сравнению с ними длится лишь миг. Мы пришли в этот мир, скорей всего, по счастливой случайности (и совершенно не важно, по какой) и уж точно по космическим масштабам — совсем ненадолго, как бабочки-однодневки. Солнечная система рано или поздно (и уже человечеству известен крайний срок) прекратит свое существование, а вместе с ней — и жизнь на Земле. Хотя живое, может быть, и не будет «дожидаться» конца Солнечной системы, а прекратит свое существование задолго до отведенного Солнцу времени и наблюдать за солнечным апокалипсисом будет некому. Поэтому вероятность того, что мы за этот космический миг, мало чего делая для этого, успеем встретить подобных счастливчиков в других мирах, довольно мала: их период жизни может просто не пересечься с нашим. Конечно, если они живут вечно, то вероятность встретиться может немного увеличиться. Есть еще вариант — надеяться, что нас самих найдут те, у кого это лучше получится, хотя это, в общем-то, — боязно: кто знает, найдут ли нас нам подобные, а не такие, которые примут нас за тараканов, которых лучше раздавить, а наши ядерные бомбы покажутся им детскими хлопушками на новогоднем празднике Вселенной. Мы же, не задумываясь, наступаем на «муравьишку», а слоны спокойно или неспокойно могут наступить на нас.
Кроме того, никто не знает, кому предназначалась космическая «бандероль» и ждать ли нам по этому поводу каких-либо сюрпризов, но, вроде бы, никаких «жучков» на ней не было. С другой стороны, «жучки» мы знаем только такие, какие придумали сами нашими далеко не самыми лучшими мозгами. Хотя земным космическим силам все равно нечего делать и для них неожиданности из Космоса — подарки, хоть и в качестве мишеней. Пусть внимательней смотрят в Космос и правильно определяют, в кого стрелять, кого радостно встречать, а кому низко кланяться и отдавать «ключи от нашей планеты».
В общем, человечеству и очень хочется найти хоть какую-либо форму жизни во Вселенной и боязно, что эта форма окажется опасной для нашей формы. Недаром писатели-фантасты предупреждают нас о возможных смертельно опасных для человечества формах жизни в далеких мирах. И на Земле всякий нетравоядный большего размера пытается съесть того, кто меньшего размера, а уж во Вселенной, наверняка, дела обстоят гораздо хуже. Мы привыкли к тому, что на Земле человек — царь природы (хоть и условно), а кто царь во Вселенной, еще неизвестно.
Земные космические силы — это единственная на Земле военизированная организация. Люди давно уже забыли, что такое войны. Воевать стало не с кем: нет стран, одни — географические названия, нет народов, новости почти отсутствуют: никакой руководитель никуда не полетел, ни с кем не встретился, не договорился о сотрудничестве, никого не нужно поддерживать, никого не нужно беззаветно любить. В общем, делать людям стало почти нечего, занимаются только самым необходимым: с удовольствием работают (неинтересную работу выполняют роботы!), «на полную» развлекаются, любят и мечтают, некоторые — о других мирах.
Да, вот еще. «Уродов» на Земле все-таки еще рожают и ими кому-то нужно заниматься. Их нужно вычислять, судить, перевоспитывать, желательно, в стороне от нормальных людей, и на все это нужны средства и человеческие усилия. А кому этим хочется заниматься в то время, когда другие мечтают о других мирах? Вот поэтому и появилась необходимость в такой системе, которой необходимы только агенты, собирающие информацию о нарушениях, нарушителях, пострадавших и, не дай Бог, жертвах, — агенты по подготовке информации, и что-то типа исправительного учреждения, довольно удаленного от нормальных людей. Эти агенты, конечно, и сами — не особо одаренные от природы люди, но, скорей всего, лучше «уродов», ибо не мешают нормальным землянам, а помогают избавляться от «мусора».
К тому моменту, как возникла идя построить на Кеплере тюрьму, военные уже освоили эту планету — построили станцию наблюдения за Космосом, охотно делясь некоторой информацией с учеными. Идея построить тюрьму на Кеплере принадлежала тем же самым военным (официальная версия), которые нуждались в персонале для обслуживания своих систем на этой и ряде ближайших к ней других планетах. Обычный землянин не с большой охотой мог согласиться покинуть Землю на десятки лет для работы, а отбывающий наказание за совершенное преступление, мог существенно уменьшить тюремный срок, согласившись часть времени после освобождения поработать на военных. К слову, почти никто из них практически и не возвратился на Землю, по крайней мере в последнее время. Видимо, их устраивала такая работа и «оставшаяся» часть жизни.
Первые годы эксплуатации «Кеплер» была только очень надежной тюрьмой, и с ней заключали договоры только отдельные страны на Земле, а потом правительства решили объединиться и подписать единый договор с «Кеплером» и создали единое агентство подготовки информации для системы, которая взяла на себя и судебные функции. А когда на Земле не стало отдельных стран, не стало и единого договора. Это оказалось более эффективным и почти безошибочным, когда суд, который вершили люди с их эмоциональностью, характерами и предпочтениями, коррупцией, заменили на суд интеллектуальной системы. Сначала агентство со всем оборудованием и сотрудниками располагалось на Земле, а на Кеплере была просто тюрьма. «Почти просто», потому что все решения о судьбе граждан, нарушавших Закон, принимались на Земле, хотя и не людьми.
Хотя Робсон как специалист по информационным технологиям понимал, что любая система обработки данных обрабатывает эти данные так, как нужно человеку, ее сотворившему, если, конечно, что-то или все не выйдет из-под контроля.
Выход высокоинтеллектуальной системы, управляющей роботизированной тюремной системой, из-под контроля — самый страшный кошмар Робсона. Он еще в институте усвоил самое важное правило: только абсолютно надежная и ни в коем случае не саморазвивающаяся система может управлять роботами. Еще одно правило: чем более развитая и саморазвивающаяся система, тем меньше у нее должно быть периферийных устройств или систем. Пусть будет умной, но без «оружия в руках».
Робсон балансировал на опасной грани: ему очень нужно было почти полностью заменить несовершенных, по его мнению, людей в судебной системе и в системе исполнения наказаний, но он прекрасно понимал, что нельзя было нарушить известные и ему, и подобным ему, правила. К слову сказать, помнить об этом было не трудно — последствия разрушительной силы неуправляемого искусственного интеллекта снились Робсону довольно часто. Он так и не был уверен на все сто процентов, что система была защищена от неожиданностей, поскольку некоторые ее элементы все-таки должны были развиваться и совершенствоваться самой системой, хотя и не с первых часов ее эксплуатации, а спустя 10 лет ее успешного функционирования. Это, по крайней мере, гарантировало, что система не изменится неожиданным образом для ее создателей.
Суть «Кеплера» проста и понятна. Произошло преступление. Агенты по подготовке информации собирают любую информацию, имеющую, по их мнению, отношение к преступлению, и передают на обработку системе. Это самое «человеческое» и слабое звено в проекте, поскольку «по их мнению» может и помочь, и помешать «Кеплеру». Но «есть и хорошая новость»: «Кеплер» постоянно анализирует информацию на возможность фальсификации (внутриведомственный контроль) и агенты об этом знают. Они заинтересованы в сборе только достоверной информации, иначе может наступить день, когда «постучат» и в их дверь. Однако никакой искусственный интеллект не сравнится с человеческим, поскольку машина была и, по всей видимости, еще долгое время останется очень хорошим или не очень хорошим, но инструментом, помощником человека. Но система и на этапе разработки, и после введения в эксплуатацию неоднократно подвергалась учебным атакам, связанным с вводом недостоверной информации, и пока ни разу не приняла неверных решений и не предложила своих «услуг» несправедливо оклеветанным гражданам. По крайней мере, учебные задачи решались справедливо. Пока... Хотя, на все — «Божья воля», если «Дьявол» — не против.
ЧАСТЬ 2
Телевизионная система отключилась в полночь. Робсон не знал и не хотел думать о причинах отключения. Телевидение вообще нужно было ему только для создания некоторого шумового фона, а не для того, чтобы часами искать что-то и переключаться с канала на канал.
На огромном экране застыло изображение кадра какого-то фильма про наркотики, а внизу — строка «Курение опасно для вашего здоровья». Ну, конечно, о вреде наркотиков можно не напоминать. Хотя о вреде курения уже — тоже: фильм был очень древний. Сейчас не многие знают, что такое курение. Читали в книгах, что их предки, считая свой организм испытательным полигоном для всяких вредных привычек, использовали свой рот для введения в него всякой дряни. Кто-то считал, что это объединяет людей, как, например, алкоголь или наркотики, кто-то просто убивал время, причем, дважды — во время курения и, сокращая свою жизнь — кто-то доказывал другим, что он имеет право курить, в то время как другим это не нравилось. В любом случае, втянувшись, добрая половина курильщиков имела дополнительно ко всем другим еще одну мечту — бросить курить. Но не все мечты сбываются…
Сейчас о курении знают только любопытные историки и медики, поскольку в медицинских энциклопедиях накопилось определенное количество заболеваний, вызываемых курением табака и всякой подобной ему дряни.
И вот случилось непредвиденное: Робсон стоит на пороге тюрьмы, к созданию которой он имеет непосредственное отношение. Дело Робсона довольно простое: выпил на корпоративной вечеринке лишнего за здоровье начальника (благое дело!), сел за руль, сбил пешехода, о чем узнал после приезда домой, утром, на уже трезвую голову. Мало того, что пешеход лежит в больнице в коме, так Робсону еще и вменяют в вину то, что, отвези он пострадавшего в больницу сразу, могло и не быть большой потери крови и прочих осложнений. Но, что самое интересное, Робсон просто не помнит этого эпизода своей жизни и сам не понимает, как он мог бросить пострадавшего человека на произвол судьбы: он часто и кошке говорит «извините мадам», если приходится помешать ее обычному кошачьему переходу через дорогу.
Произошедшее было настолько неожиданным и необычным, что Робсон просто не мог или не успел осознать, успел только перейти в какое-то другое ощущение реальности. Однажды ему приснился кошмарный сон, в котором маленький мальчик лет трех-четырех сорвался с большой высоты. Робсон выдел в окно, как он качался на какой-то перекладине, держась одними согнутыми ногами, головой и руками вниз. И вдруг в какой-то момент он сорвался. Они на миг встретились глазами… В глазах ребенка не было страха, он еще не успел появиться. Страх был в глазах Робсона, и мальчик это увидел, он успел увидеть. Робсон не видел, как он падал, молча, как упал. Нужно было быстрее найти телефон, хотя «скорая» вряд ли была нужна, но так поступали всегда. Робсон слышал, как закричали прохожие.
«Скорая» успела, мальчик выжил. Сильно пострадал, но в больницу его увезли живым.
Этот странный кошмар Робсон долго не мог забыть, не мог забыть его глаза, которые успели только прочитать страх Робсона. Почему-то сейчас Робсон вдруг почувствовал, что с ним произошло что-то непоправимое и он куда-то падает и ничего не может изменить. Он вспомнил этот жуткий сон и ребенка и понял, что он увидел в его глазах: это маленький человечек успел понять, что он сейчас упадет, но ничего не может изменить
На утро после происшествия у гаража Робсона было сборище агентов, изучающих вмятины на его автомобиле, а у его двери уже стоял агент (видимо, главный) с доктором с целью вживить Робсону чип подозреваемого в преступлении для регистрации в системе «Кеплер».
Робсон знал многих агентов, которые работали в «Кеплер» до его перехода на другой проект. Одних — лично, других — по «картотекам», так их называли программисты баз и библиотек данных и специалисты, которые в своей жизни никогда не видели настоящих картотек. Среди «крутившихся» у его гаража знакомых не было. Робсону вообще показалось, что это был один агент, размноженный до нескольких. Они были похожи, как листья на дереве, хотя ботаники утверждают, что все листья на дереве разные, нет ни одного похожего.
Агент, приведший доктора, тоже не был знаком Робсону. О том, что с агентом именно доктор в черном плаще, шляпе, с тонким «дипломатом» в руке, Робсон узнал по «дипломату»: именно в нем находился прибор для внедрения в человека чипа для регистрации в системе «Кеплер» в качестве будущего «гостя». Разработчики называли это «Чип для Дейла». Доктор был также похож на других агентов, но — в плаще и с «дипломатом».
Не отключая систему безопасности «Умного дома», Робсон испуганно и вежливо, насколько позволяла такая обстановка, попросил предъявить документы и объяснить цель столь раннего визита незваных и еще более нежелательных визитеров, успевших к тому же до объяснения причин своего появления вскрыть гараж и «обнюхать» его личный транспорт. Конечно, слово «обнюхать» вслух произнесено не было. Он даже подумал об этом не без страха.
Наглое поведение «гостей», конечно, само объясняло, какой организации принадлежали эти «человеки», и страх, который начинал овладевать Робсоным, имел причины. Пришедшие не собирались предъявлять никаких документов. Их документами были костюмы (белые туфли, черные брюки, черный пиджак с наглухо застегнутой верхней пуговицей у самой шеи, черная шляпа), которые не носили обычные граждане, наглое поведение и не очень скрываемые под костюмами электрошокеры (последние публично применялись очень редко: на людей вполне действовали костюмы и наглое и грубое поведение). Как говорил кот Матроскин в известном мультфильме: «Лапы и хвост — вот мои документы»… Судите сами, как сильно отличаются эти агенты от «уродов», к которым вот-вот может присоединиться Робсон.
Просьба Робсона предъявить документы утонула в громком и утверждающем вопросе, по-видимому, главного в группе посетителей: «Господин Робсон, владелец транспортного средства с номером WEN 77699?». Господин Робсон на минуту опешил, продолжая по инерции, но уже шепотом, свой вопрос. Его почти никогда никто не называл «господином» и он совсем не помнил номер своего «транспортного средства», который имел кличку «Гюша».
Конечно, владелец громкого голоса был прав, вряд ли, он не знал, к кому он врывается в дом, потому он и не дожидался ответа от Робсона, а просто сходу попытался сильно толкнуть дверь, за которой уже вспотел Робсон. Но дверь «Умного дома» не поддалась — автоматика следила за хозяином и гостем: ей даже мало было приказать открыть дверь, хозяин дома должен был сделать это совершенно спокойным и уверенным тоном. Последнего ожидать от Робсона в данный момент было трудно, кроме того, поведение «гостя» тоже не должно было вызывать тревогу у системы.
Парадоксально, но вывела Робсона из состояния испуга и оцепенения мысль о том, он зря не подключил к «Умному дому» гараж. Эти спортивного вида (даже пиджаки не могли этого скрыть) господа не сразу бы увидели цвет его Гюши. Робсон даже ухмыльнулся, вспомнив, как соседский гараж неделю «кошмарил» незваных гостей, когда они, узнав, что соседа не будет неделю, попытались покататься на его авто последнего выпуска с атомным двигателем.
Ухмылка Робсона перевела главного (теперь Робсон так к нему будет относиться) в новое состояние и он гораздо громче и наглее повторил свой вопрос-утверждение, добавив: «Откройте немедленно!».
«Деревня!» — подумал, Робсон, несмотря на сложившуюся ситуацию — «никогда не видел «Умных домов!», хотя сам Робсон не имел ни малейшего понятия о том, что такое «деревня». Для него это ассоциировалось со словом «отстой». «Уважаемый» — сказал он уже вслух — «Не зависимо от цели Вашего визита, моей возможной перед Вами или кем-либо вины, Вы в данный момент имеете дело с «Умным домом», который еще не подключен Реестру Умных домов, позволяющему отключить их систему безопасности по запросу некоторых особых организаций. Я просто не успел это сделать, извините».
Это было уже слишком! Робсон, наконец, понял, насколько плохи его дела и что хуже уже не будет, и решил напоследок хотя бы «покачать» свои права, хотя последние его слова он спустя некоторое время и сам оценил, как чересчур раздражающие.
Нужно видеть лицо главного в этот момент! За мгновение он побелел, покраснел и снова побелел. Он что-то беззвучно говорил, потому что губы шевелились, но слышно ничего не было. За «умение» выражать свои эмоции изменением цвета лица Робсон решил дать ему кличку «Каракатица», не вслух, конечно. В это время «Каракатица» стал заметно отличаться от других агентов.
Некоторое время стояла полная тишина. Они стояли разделенные прозрачной пуленепробиваемой дверью. Один — попавший в беду, но ухмыляющийся и пытающийся успокоиться сам и успокоить своего посетителя, прекрасно понимая, что система безопасности пристально следит за ними и не откроет дверь ни по чьему приказу, другой — Каракатица, не понимающий, что вообще происходит. Агенты, крутившиеся в гараже неподалеку от происходившего, заметили, что их шеф необычно долго топчется у входной двери. Им очень хотелось понять, что происходит, и помочь главному, но это было недопустимо: уж им-то точно не поздоровилось бы, если бы они показали, что заметили беспомощность шефа. Но, тем не менее, в немой сцене прибавилось участников, и Каракатица, почувствовав этой своей спиной, стал распаляться еще больше.
Робсон уже начал получать удовольствие от сложившей ситуации и цвета лица «шефа», но чувство самосохранения взяло вверх: «Уважаемый, если Вы не можете совладать со своими эмоциями, просто покажите свои документы камере вверху слева и я буду рад угостить Вас и доктора с «Чипом для Дейла» свежим чаем». «Позавчера заварил, чай еще не успел покрыться плесенью» — продолжил он мысленно.
Последняя фраза Робсона дала понять бело-краснолицему гостю, что Робсон понял цель визита к нему, и разыгрывать из себя Бога нет смысла, тем более, что Робсон действительно не мог ничего сделать, хотя посетитель в это не очень-то верил. Каракатица, дрожа от негодования, нехотя достал удостоверение, поднес к камере. Система безопасности что-то «мяукнула», собственно, удостоверение и предназначалось именно для нее — Робсон вряд ли мог что-то понять из этого документа, и приготовилась выполнить приказ Робсона, уже независимо от его голоса или состояния.
Робсон еще секунду побыл «свободным» человеком, а потом просто сам вышел из дома навстречу к доктору с чипом, поскольку в цели визита этих людей с таким чемоданчиком он совершенно не сомневался, хотя и абсолютно не понимал, почему. Он действительно имел право не впускать никого в дом, но не имел права отказаться от вживления чипа на время проведения следствия, которое к тому же необязательно могло закончиться не в пользу носителя чипа. Робсон даже не осуждал поведение «гостей», поскольку прекрасно осознавал, что, каким бы свободным ни было общество, кто-то должен следить затем, чтобы свобода одного не нарушала свободы другого. И он понимал, что осуществляющие эту «слежку» — люди обычно не большого ума, но со временем становящиеся амбициозными или, по меньшей мере, наглыми от осознания некоторого превосходства и ношения особой формы и оружия. Чаем, конечно, он никого поить не собирался, слова о свежем чае были частью обычной фразы вежливости.
Робсон в общем-то, как обычный гражданин и без того был «чипованным», но у него был так называемый «стандартный» чип, содержащий информацию о нем, как члене общества: имя, фамилию, профессиональную подготовку, допуски на различные объекты, допуски к управлению видами транспорта, размеры одежды и обуви и т.д. Информация в таком чипе заносилась по инициативе самого гражданина, когда и где он этого хотел. Кроме того, чипы тех, кто принимал участие в межзвездных перелетах, содержали информацию о Земле и Солнечной системе… Доктор с «Чипом для Дейла» пришел с другим чипом.
После того, как Робсон вышел из своего «укрытия», Каракатица остался не у дел, поскольку Робсон перешел в распоряжение доктора. Лицо главного заметно изменило свой цвет на нормальный, человеческий, и он с интересом стал наблюдать за манипуляциями доктора. «Да ты у нас, оказывается, новичок!» — подумал Робсон — «И когда же ты успел научиться так управлять своими эмоциями?».
Пока доктор заканчивал вживление чипа, все агенты незаметно исчезли. Робсон даже не успел попрощаться с Каракатицей. Видимо, его интерес к манипуляциям с чипом был отвлекающим маневром. Доктор при расставании не произнес ни слова, молча поклонился, словно пытаясь попросить прощения за всю компанию черных костюмов в белых шляпах, и покинул частную территорию. Робсон посмотрел ему вслед и поймал себя на мысли, что ему никто не представлял последнего в качестве доктора. Любой, у кого в руках «Чип для Дейла», мог выдавать себя за доктора.
«Чип для Дейла» по Закону можно было «закреплять» за любым человеком, который имел хоть какое-либо отношение к преступлению. После вживления такого чипа подозреваемый может спокойно или неспокойно продолжать жить и работать на Земле, пока агенты по подготовке информации собирают все, относящееся к делу, и передают в «Кеплер». Затем система обрабатывает информацию и выносит решение об оправдании или — наоборот. Кстати, агентами системы часто становятся бывшие ее «гости» после отбывания собственного срока, но как это происходит, разработчики «Кеплера» уже не знают: такая практика сложилась намного позже того, как система практически перестала управляться с Земли. Кто автор этой практики, Робсон не знает: он уже работает над другим проектом, хотя система Кеплер знает его как «папу» и ей, в принципе, все равно, над каким проектом он работает.
С помощью вживленного чипа и смартфона подозреваемый может сам передавать «Кеплеру» информацию, которая, по его мнению, может облегчить его судьбу. Первое, что должен сделать «чипованный» гражданин, если он, конечно, «имеет», что сказать «Кеплеру» в свою защиту — приобрести смартфон системы «Кеплер». Впрочем, это довольно распространенный смартфон и обычное его предназначение не имеет к «Кеплеру» никакого отношения. Более того, многие даже не подозревают о существовании «Кеплера» (не планеты, конечно, а — проекта).
Компания «Кеплер» выпускает тоже свой особый гаджет, но не называет его, например, «кеплерофон». Он просто — смартфон компании «Кеплер, но основное его отличие от всех сматрфонов — общение с «Кеплер». Дай Бог вам, никогда не использовать эту его отличительную особенность!
Если подозреваемый не желает общаться с «Кеплером», он может не приобретать средства связи для этого, «Кеплер» будет сама следить за ним, используя все наземные видео системы вплоть до домашних. Систем наблюдения за людьми развелось столько, что трудно придумать ситуацию, в которой человек не находится под наблюдением. Впрочем, обычных (не психов) людей это не беспокоит. Это как посещение врача гинеколога или проктолога — неудобно, а как полезно! Правда, системы наблюдения имеют одну особенность: они не «видят» обнаженных людей, вместо обнаженного человека — темное пятно. Поэтому, если хочешь, чтобы система наблюдения тебя не «видела», раздевайся и твори, что хочешь. Вот такие целомудренные наблюдатели!
Конечно, Робсону не нужно было приобретать смартфон «Кеплера» — он сам принимал участие в его создании, по крайней мере, первых образцов. Кстати, именно первый образец у него и лежал на рабочем столе без дела. Робсон пользовался обычным смартфоном, но самых последних версий.
Кроме того, «Кеплер» может запрашивать необходимую «инфу» у подозреваемого, в общем, все, как на допросе у следователя ушедших лет. И главное, что нужно знать, хотя вас об этом предупредят при внедрении чипа, — нельзя ни при каких обстоятельствах и ни для каких целей пытаться обмануть «Кеплер»! Любое ваше преступление не будет иметь никакого значения по сравнению с вашей даже невольной ложью. Это — Закон. Для функционирования «Кеплера» это крайне важно, ложь — это посягательство на «Кеплер», на основу его существования.
Чип, вживленный Робсону, как, впрочем, и всем ему подобным, с первых минут «проживания» на отведенном ему теле определял поведение своего носителя: носитель находился под неусыпным вниманием «Кеплера». Все, что делал носитель (спал, ел, мылся, брился), записывалось и могло быть воспроизведено как видеоролик. Носитель чипа мог просмотреть ролик и сам: в этом не было никакого секрета. А вот стереть ролик невозможно.
Носитель должен в течение суток связаться с «Кеплером» и предоставить всю информацию о себе и о своей версии произошедшего преступления или того, что показалось агентам преступлением. Носитель чипа, совершивший преступление или происшествие на него похожее за рулем, не имел права водить транспортное средство до окончания.
Если учесть, что чип становился личной видеокамерой носителя, то понятно, что носителю уже не хотелось никаких излишеств.
Первое, что сделал Робсон после ухода агентов «Кеплера», это попытался позвонить своему сослуживцу Джону, с которым они отмечали день рождения шефа. Абонент не отзывался: телефон был недоступен или выключен. Стив, напротив, ответил сразу, он тоже присутствовал на празднике и остался там после ухода Робсона.
— Стив, привет! Ты не в курсе, что с Джоном или его телефоном?
— Привет, старик! У меня жутко болит голова, но я точно помню, как вы с ним уехали вчера на его машине за час до моего отъезда.
— Почему — на его машине? Разве я был не на своей?
— Нет, конечно. Ты уже на праздник приперся пьяный. Шеф даже хотел тебя «уволить» с него! Подожди, у меня звонок на второй линии…
Через некоторое время разговор продолжился.
— Робсон, ты еще на телефоне? Слушай, старик, тут такое дело… У меня башка раскалывается, я практически ничего не помню и путаю. Даже не знаю, что сказать. Может быть, ты действительно был на своей тачке, хоть и пьяный до чертиков. У меня телефон разряжается. Пока. Потом созвонимся. Наверняка, на своей. Ты же — «асс».
Робсон сделал попытку дозвониться до Джона. Безуспешно. В этот день все, как сговорились — абоненты были не доступны или их телефоны были выключены. Может быть, потому что это был выходной?
Робсон от нечего делать (от нежелания что-либо делать), решил посмотреть о своем преступлении в криминальной хронике. То, что у него не работала телевизионная система, его мало волновало. Он обратился за помощью к Умному дому.
— Сэм, что у нас с телесистемой?
— Нет сигнала, сэр, без объяснения причин. Может быть, временные проблемы.
— А я могу попросить тебя попытаться поймать сигнал каких-нибудь соседей? Вдруг, у них все в порядке.
— Но это же незаконно!
— Сэм, Закон нарушу я, а не ты. Ты — средство нарушения и никакой ответственности не несешь.
— И все-таки, сэр!?
— Сэм, я настаиваю.
— Нет проблем, сэр. А за нами разве нет наблюдения?
— А ты не в курсе, как это блокировать? Сэм на некоторое время «ушел в себя». Через минуту он нарушил тишину.
— Сэр, у соседей все работает. Чтобы нас не обнаружили, я буду подключаться к разным линиям по кругу по нескольку минут.
— Делай, как считаешь нужным. «Умным» называешься ты, а не я.
— Это преувеличение, сэр. Я думаю, вы умней.
Робсон стал вспоминать, зачем ему понадобилась телевизионная система. Ну не футбол же он хотел посмотреть! А, вспомнил! Криминальную хронику района. Смотреть всю хронику не хотелось, отмотать назад при таком подключении тоже нельзя.
— Сэм, у меня нет желания смотреть все подряд. Сделай подборку новостей с пострадавшими в дорожных происшествиях… Пожалуйста. И сразу отключайся, а потом становись правильным.
— Попробую и то, и другое, и третье, сэр. Кстати, о каком периоде идет речь?
— За вчерашний день. Нет, только ночь.
Сэм снова занялся делом. Робсон ждал. Мимо него тихо, но стремительно прошуршал робот пылесос, что-то увидел падающее в солнечном луче и решил перехватить это до падения на пол. В доме было полно роботов, которыми управлял Сэм, или то был один, который постоянно модифицировался в зависимости от того, что нужно было сделать. Причем все выполнялось так незаметно, что присутствие робота или роботов практически не ощущалось. По крайней мере, наступить на робота или столкнутся с ним было невозможно.
— Сэм, пока я жду от тебя результатов, может быть мне это делать за чашечкой кофе?
— Если — честно, я просто не успел Вам это предложить, а кофе готов. Полагаю, Вы вспомнили об этом, почувствовав его запах.
— Действительно, пахнет, но мне кажется, я захотел его всем организмом, а не только носом. В любом случае, спасибо.
— Сэр, к счастью, за прошедшую ночь, по крайней мере, в радиусе трех тысяч миль от нас никаких дорожно-транспортных происшествий вообще не произошло. Или информация о них еще не занесена в Базу Земли.
— К счастью и к несчастью, — пробурчал Робсон — обычно эта информация там еще до того, как что-то «собирается случиться».
— Мне отключиться от соседских сигналов?
Робсон не ответил, но Сэм и так знал ответ.
Второй выходной прошел так же без телефонных разговоров. Видеть же никого не хотелось. В первый день после выходных все, присутствующие на дне рождения, сказали, что Робсон покинул праздник на своей машине. Джон был в их числе и сказал, почему-то, об этом до того, как Робсон спросил его сам.
Робсон прожил с чипом ровно месяц, май. За это время он понял, что, скорее всего, отправится на планету Кеплер и уже не в качестве разработчика системы, а как ее постоялец с неизвестным сроком проживания. С другой стороны, он начал сомневаться в совершении преступления: во-первых он сам этого точно не помнит, ему об этом сказали агенты, которым давно уже не доверял, не смотря на то, что «Кеплер», по крайней мере, разрабатывался как система, которая сама следит за своими агентами и чистотой их рядов; во-вторых, как только он, согласно инструкциям, полученным от агентов после внедрения чипа, связался с «Кеплером» для предоставления данных о себе и совершенном деянии, от него потребовали только размер обуви и одежды, если они изменились за последние пол года. Увидев это требование, Робсон напряг память и вспомнил, что именно пол года он себе ничего из одежды и обуви не покупал и даже не примерял. По телу пробежал неприятный холодок.
Неприятный холодок превратился во что-то более неприятное, когда он хотел ввести в систему свои объяснения случившемуся с ним, хотя он мало что помнил, кроме вечеринки, попойки и кошмарного пробуждения. Поле для сведений о содеянном было заблокировано для ввода!
Откуда у «Кеплера» полные сведения о нем, было загадкой. И самое удивительное и настораживающее было в том, что «Кеплер» знал о том, что Робсон был его разработчиком. К тому же то, что «Кеплер» не интересовала версия Робсона о происшествии, наводило на мысль, что дело было решено, но откуда такая спешка? Прошла всего одна ночь, одна кошмарная ночь!
Робсону было также сообщено о смерти сбитого им гражданина и запрещено принять участие в похоронах и встретиться с родственниками умершего.
Прошедшей ночью, ночью перед посещением здания бывшего суда, а теперь — зданием «Кеплер», Робсон долго думал, не столько о том, как «Кеплер» собрал о нем все сведения до совершения им преступления, а о том, что при разработке программного обеспечения ни он, ни его коллеги не предусматривали возможность блокировки введения сведений от носителя чипа, связанных с его видением совершенных поступков. Это — как последнее слово обвиняемого, но в системе «Кеплер» последнее слово не имело смысла, поскольку решение о дальнейшей судьбе подозреваемого он заслушивал не от живого человека, а от динамика. В случае «положительного» решения его вопроса он вообще мог не скоро увидеть людей, поскольку даже из места оглашения приговора его никто не выводил в наручниках. Он просто помещался в капсулу-камеру, которая на указанное время в приговоре становилась его, если можно так выразиться, жилищем, в котором он транспортировался и к комическому кораблю, и летел в корабле, и проживал в самой тюрьме «Кеплер».
Каким образом в системе оказалось возможным заблокировать введение версии обвиняемого о совершенном деянии и вместо этого записать в это поле показание агентов, было главным вопросом, над решением которого он провел последнюю ночь перед решающим в его жизни событием.
Сведения о самом Робинсоне могли попасть в «Кеплер» при обработке системой каких-то ее «посетителей», которые могли знать Робсона, а «Кеплер» — довольно любопытная система и не упускает возможности узнать о потенциальных «посетителях».
Робсону хватило ночи, чтобы вспомнить, кто из его знакомых не по своей воле посещал или до сих пор «проживает» на Кеплере в тюрьме «Кеплер».
Как минимум, это его бывшая подруга Молли, с которой он прожил не более года, и ведущий программист проекта «Кеплер», уволенный из компании незадолго до окончания проекта по каким-то непонятным причинам. Робсон много позже узнал о том, что этот программист — он даже не помнит его имени (его все называли Слоном за пристрастие к многочисленным шахматным комбинациям с использованием именно этой фигуры) — впоследствии был осужден то ли за воровство, то ли за грабеж. В общем, тогда была такая напряженная работа, что Робсон даже не помнит, как отдавал распоряжение написать характеристику этому программисту для «Кеплера», чтобы как-то помочь парню… Похоже, помощь была недостаточной.
История с Молли была странной. Робсон никак не мог понять, что, кроме секса, их связывало. Да и секс какой-то был странный: как будто для того, чтобы он с ней не расставался.
Уже после того, как они расстались с Молли, его стало раздражать воспоминание о том, как она его называла — «Любимый»:
- Молли, Солнце, ты меня любишь?
- Очень, любимый!
- Зая, не спишь?
- Да, любимый.
Почему — «любимый»? Почему не «Котик», не «Зая», не «Барсик», не, наконец, «Козлик»? Ни одна из знакомых ему пар, семейных, просто любящих, не говорят этого дурацкого слова «любимый»! Кличку «Барсик» он тоже не любит. Одна из его подруг так долго его называла Барсиком, что, когда кто-то из «кошатников» зовет своего питомца Барсика домой, Робсон до сих пор вздрагивает и думает: «может и правда куда-то пора…?»
Правда, кроме секса, Молли много с ним разговаривала, очень много о работе, о проекте. Он даже часто рассказывал ей о проблемах и, растолковывая ей, полуграмотной (так, по крайней мере, он думал) бывшей стриптизерше, тонкости некоторых вопросов, связанных с проектом, и находил решения прямо посередине объяснения. Считая ее полной дурочкой, он ей абсолютно голой рассказывал о самых секретных вещах, и это помогало ему решать сложнейшие проблемы. Найдя в очередной раз решение невероятно трудной задачи, он шифровал решение в своем мозгу, а после занимался сексом в самых немыслимых позах, что, кстати, являлось одним из его приемов ассоциативного запоминания информации: каждый «ящик» зашифрованной информации он отмечал «этикеткой», связанной с чем-то отличающимся от всего другого. Молли, поражаясь его изобретательности в сексе, даже не подозревала о том, что Робсон в это время еще и работает над чем-то очень важным.
Конечно, Робсон, не всегда напрягал мозг во время секса мыслями не о сексе, но когда Молли неожиданно «прорывало» во время его раздумий о чем-то важном, откладывать нельзя было ни то, ни другое. И, все-таки, перед тем, как устроить оргию, они обязательно должны были на всякий случай вместе зафиксировать, на каком месте прерывались мысли Робсона.
А еще Молли любила собак и кошек. Нет, не своих, хотя своих любила тоже. Робсон любил собак и кошек тоже, но не так, как Молли. Он мог, как и многие другие, пожалеть бездомную собаку или кошку, дать что-нибудь поесть из того, что оказалось у него случайно с собой, и забыть об этом через полчаса. Мог вспомнить об этом при разговоре с Молли и тут же об этом пожалеть: «Это была девочка или мальчик?», «Какого примерно возраста?», «Зубы посмотрел?», «Лапы большие?», «Шерсть хорошая?», «Ты ей/ему что-нибудь дал поесть и как она/он обойдется без воды после еды?», «Куда она/он потом пойдет?», «И какой же живодер бросил бедное животное на произвол судьбы?» — вот примерный перечень вопросов, которые обязательно задаст Молли и на которые у Робсона нет ни одного ответа. А на следующий день она обязательно пойдет на то место, где, по словам Робсона, произошла встреча с обездоленным животным, и будет искать его, чтобы правильно покормить, попоить, посмотреть под хвост для определения пола, посмотреть зубы для определения возраста, потрогать шерсть для определения степени истощения и посмотреть размер лап для определения степени породистости, если таковая вообще имеет место быть. Если животное окажется больным, ему со стороны Молли будет оказана и медицинская помощь. Расставание с животным лучше не описывать…
Молли была вегетарианкой. Она совсем не ела никакой живности. Только то, что растет из земли или какой-либо искусственной почвы. Однажды Робсон, выращивая какое-то растение, накрыл его стеклянным куполом для создания микроклимата, поскольку растение было довольно слабым. Утром Робсона разбудил истерический крик Молли, которая с ужасом обнаружила на стенке купола в том месте, где листочки растения оказались очень близко к стеклу, небольшой запотевший участок. Растение дышало!!!
Молли совсем не ела три или четыре дня. Пришлось прибегнуть к помощи психолога. Стеклянный купол незаметно исчез. Растение незаметно «ушло» с глаз долой.
Робсон вдруг подумал о том, что у Молли всегда был смартфон фирмы «Кеплер». Зачем такой модной и современной девушке смартфон, который ничем не отличался от многих других, кроме большего веса и размера и отсутствия нормального дизайна (правда, сейчас Робсону уже не кажется, этот гаджет так уж плох)? Он даже как-то спросил у нее, зачем ей такой «гадкий утенок». На что Молли отделалась шуткой: быстро, необыкновенно быстро сбросила с себя всю одежду и прикрыла самую «вкусную» нижнюю часть своего красивого тела этим самым смартфоном. Робсон постоянно испытывал сексуальный голод, поэтому моментально забыл, о чем спрашивал, а поскольку этот аппарат отличало высокое качество записываемого видео (это же еще и замечательная камера, которая может включаться от датчика движения!), они получили прекрасную запись нескольких минут счастья на память.
Запись на память «ушла» вместе с Молли, которая однажды позвонила и сказала, что больше не хочет или не может жить вместе. Сказала, что уже довольно давно встречалась с другим человеком. Робсон был настолько далеко в своих мыслях от всего «земного», что ответил в телефон «хорошо» и продолжил работу. Но когда у него вдруг появилось свободное время, он вспомнил о Молли, о ее последнем звонке. На душе стало так плохо, как не было до сих пор никогда. «Чертова» работа! Зачем вообще нужна работа, из-за которой приходится расставаться с дорогими тебе людьми!? Неужели мы появляемся на свет ради множества работ!?
Робсон попросил Сэма показать фотоальбомы с изображениями Молли. Сэм, почувствовав настроение хозяина дома, не стал уточнять, какие именно, и стал выдавать их по датам — зимние, летние, Молли в одежде, без одежды (хотя просто готов был «отдать зуб на холодец», утверждая, что не подсматривает за голой Молли), красивая, милая, недоступная, игривая, сексуальная. Глаза Робсона стали мокрыми. Он закрыл их и продолжал «смотреть» Молли закрытыми глазами. Сэм «видел», что Робсон уснул в кресле, свернувшись калачиком, но пролистал альбомы до конца — вдруг Робсон встрепенется и, как обычно скажет: «Я же не сплю!» Впрочем, Сэм и сам «любил смотреть» эти альбомы.
Больше Робсон никогда не видел Молли, хотя чувствовал, что она живет с кем-то из сотрудников или начальников его же компании. А однажды он узнал, что Молли даже посещала Кеплер в составе группы экспертов по соблюдению прав заключенных. Как она туда попала, Робсон и не знал, и не имел никакого желания знать. Но однажды случайно он узнал, что Молли никогда не была стриптизершей. Впрочем, это сообщение он воспринял безо всякого интереса — видимо, над чем-то опять работал.
Проверить смутные догадки насчет своих преступных действий Робсон не мог, ему даже не с кем было обсудить его дела, поскольку он находился под неусыпным контролем «Кеплера» и не хотел подвергать своих потенциальных собеседников хоть какой-нибудь опасности. Кроме того, постоянные «абонент временно не доступен …» уже порядком «достали», как будто на Земле еще остались места, не доступные для связи и наблюдения!
С другой стороны, у него было не так много возможных собеседников: особенности его работы оставляли мало времени для общения с друзьями и знакомыми. Сейчас ему почему-то захотелось пообщаться с Павловым Андреем, астрофизиком, который работал в подразделении астронавигации и часто обсуждал с Робсоном не только проблемы, связанные с проектом «Кеплер». Робсону было интересно в обществе неординарно мыслящего ученого, автора невероятно интересной идеи перемещения аппаратов в космосе с использованием явления расширения Вселенной или потоков материи подобно течениям в океане, но с огромными космическими скоростями.
Павлов, в отличие от многих его коллег ученных, считал, что Вселенная расширяется не постоянно, а периодически, и за расширением обязательно следует сужение. Кроме того, на движения галактик Вселенной оказывают влияние гравитационные силы галактических сверхскоплений. Он предложил, таким образом, теорию колебаний Вселенной и подверг сомнению теорию Большого взрыва, в результате якобы которого образовалась Вселенная. Павлов считает, что Вселенная не возникала из точки невероятной плотности и вообще не возникала никогда, она была всегда и постоянно изменяется и колеблется под действием сил гравитации. Но коллег было большинство, им нравилась гипотеза появления Вселенной из ниоткуда. Сотворил же Бог Землю из ничего, почему Вселенной не появиться из точки!? Всему, имеющему конец, должно быть начало. Хотя о конце Вселенной сведений пока не получено, в отличие от конца Солнечной системы.
К слову сказать, когда на Земле (вернее, на орбит Земли) появились телескопы, с помощью которых стало возможным заглянуть на более чем 14 млд световых лет, теория Большого взрыва подверглась сомнению и со стороны самых ярых ее сторонников.
Павлову также принадлежит идея о том, что Черная дыра — это тоннель, самый короткий путь между мирами, до которых обычным путем невозможно добраться за сколь-нибудь разумное время. Черная дыра сама «предоставляет свои услуги» для перехода объекта из одной части неоднородного пространства в другую. Он также первый выдвинул гипотезу о том, теория относительности Энштейна работает только в нашей Вселенной, когда немногие вернувшиеся с Кеплера бывшие заключенные состарились на много больше лет, чем отсутствовали на Земле. Правда, это так и осталось гипотезой, кроме того в самом начале работы проекта на Землю возвращались совсем не постаревшие люди.
Но Павлов уже год был в отпуске, «болтался» где-то Марсе в поисках приключений. Это было его хобби — улететь в одиночку на устаревшей модели аппарата на ближайшую к Земле планету и пожить там без всякой связи (если не брать с собой мобильник), пока не иссякнут продукты и кислород. Он считает, что только так и можно отдохнуть и не думать о работе, хотя он все равно возвращается с большим количеством интересных мыслей и идей. Дело в том, что Павлов обязательно берет с собой телескоп и кучу всякой электроники для связи с телескопами на других планетах, в частности на Кеплер, и весь его отпуск — наблюдение за Космосом, от которого он «без ума».
Был еще один интересный собеседник Робсон — Иванов Миха, но он куда-то неожиданно пропал. Как сквозь землю провалился. Робсон не общался с ним уже года полтора. Миха «помешался» на телепортации. Он с детства увлекся квантовой физикой. В то время как такие, как Робсон, играли в компьютерные игры на гаджетах с квантовыми процессорами, совершенно не заботясь о том, как эти процессоры устроены, Миха изучал квантовую физику, пользуясь ошеломляющими возможностями этих самых процессоров, и однажды увлекся телепортацией. До того, как он начал над этим работать, с ним можно было общаться сутками напролет, спорить, ругаться, пить, ходить на рыбалку и охоту. Первое время Миха очень увлеченно пытался убедить Робсона о самой возможности самой безумной идеи — телепортации. Пока Миху не пригласили или «пригласили» работать в этой области, он часто и увлеченно (может быть, потому и пригласили) рассказывал о квантовой физике, согласно которой вещество состоит вовсе из твердых крошечных шариков, как утверждала теория Ньютона, и согласно которой, объекты не могут исчезнуть в одном месте и появиться в другом. Теория Ньютона господствовала около 250 лет и была опровергнута в 1925 году, когда Вернер Гейзенберг , Эрвин Шредингер и их коллеги разработали квантовую теорию.
Как учили молодого Робсона, Гейзенберг вывел квантовое соотношение неопределённостей, являвшееся переворотным для науки того времени. Соотношение гласило, что наш мир принципиально не точен: мы не можем знать одновременно с хорошей точностью импульс и положение любого объекта, например электрона. Если мы точно измерим импульс электрона, то утратим информацию о его положении, а если точно измерим его координаты, то потеряем возможность определить импульс или скорость.
Соотношение неопределённостей Гейзенберга многие годы оставалось в стороне от технического прогресса и «тешило воображение» ученых-теоретиков, которые, однако, пытались проводить опыты, в том числе и мысленные, именно по телепортации: сначала — электронов, потом — молекул и скоплений молекул. В любом случае, о телепортации твердых предметов в те далекие времена могли говорить только сумашедшие.
Но человечество довольно быстро нашло применение (а заодно и физическое подтверждение разумности квантовой теории физики): технический прогресс, упершись с непреодолимую проблему повышения производительности вычислительных систем, «упал в ноги» поборникам квантовой теории устройства материи и «вымолил» идею построения квантовых процессоров. Сейчас Робсон, да все человечество пользуется квантовыми компьютерами, телефонами и прочей техникой, которые построены на квантовых процессорах. Совсем по-другому обстояли дела с телепортацией. Для большинства даже ученых телепортация была безумной идеей. Но время шло, опыты по телепортации набирали обороты, ученые получали премии за очередные успехи, а обыватели постепенно перестали получать информацию о достижениях в этой области.
Тем более, что твердые предметы и даже живые организмы телепортировались в очень секретных лабораториях.
Как только Миха занялся этими телепортацией «по работе», общение становилось редким. А потом Миха пропал совсем, не отвечал даже на звонки. Однажды Робсон увидел на «Кеплере» фото с человеком, похожим на Миху, но на вопрос о том, кто на фото, не получил ответа. Самого Михи на «Кеплере» он не видел. Вообще больше никогда его не видел.
Почему-то именно сейчас Робсон вдруг вспомнил о том, что в последние несколько лет с Кеплера если и возвращались (очень редко!) отбывшие свой срок «заключенные» (после возвращения они уже не были заключенными), то они очень не были похожи на тех, которые улетали на Кеплер. Они были какие-то подавленные, тихие, как-то поглупевшие, как будто были не в тюрьме, а в психиатрической лечебнице, и не до конца вылечились. Причем, чем более профессиональнее в прошлом был человек (ну не как преступник, конечно, не все же преступники только тем и занимались, что совершали преступления, кто-то был доктором и залечил пациента, кто-то был ученым и убил неграмотную супругу, и т.д.), тем более заметны были изменения, произошедшие с человеком: доктор уже был не доктором, а, скорее, — пациентом а ученый был тупее неграмотной убиенной им супруги. Некоторые «перевоспитанные» имели физические недостатки: одни — без пальца или пальцев, другие – без руки или ноги, третьи — с неполным набором внутренних органов без каких-либо внешних следов операций, хотя современные операции имеют мало заметные следы.
Некоторые из вернувшихся выглядели намного старше, чем должны были. И они не только выглядели, они были действительно старше. Сначала на это просто не обратили внимание, но когда один их вернувшихся сразу же по возвращении умер, врачи определили, что состояние его организма соответствует возрасту 90-летнего человека, хотя он улетал на Кеплер в возрасте 33 года, а вернулся через 5 лет.
Но Робсон недолго был в плену этих мыслей, поскольку никак не мог это объяснить, а то, чего он точно не мог объяснить, он всегда старался исключать из списка своих тем. В конце концов, во-первых, это были, мягко говоря, необычные члены в общем-то благополучного в целом общества, а во-вторых, возвращались из «отдаленного пристанища» и нормальные, в некотором смысле.
Робсон посмотрел на пустую миску давно умершего Джаса. Он так и не смог ее убрать уже несколько лет. Джас был замечательным и поразительно красивым псом, Бернским Зененхундом. Умер он рано, прожив всего два года. Он был настолько красивым, что Робсон, гуляя с Джасом в парке во время разработки проекта «Кеплер», мог часами спокойно думать о проекте, не боясь назойливости знакомых: его просто не узнавали, вернее, не смотрели на него, все внимание было обращено на Джаса. Фраза «какой красивый» просто стояла в ушах, но никакого дискомфорта не доставляла. Если даже кто-то проходил мимо молча, Робсон сам почти произносил ее вслух вместо прохожего и продолжал обдумывать то, ради чего он жил последнее время.
Джас почему-то больше любил женщин и, конечно, детей. Это у него, наверное, от Робсона. Мимо мужчин Джас проходил спокойно, без интереса, но мимо женщин, особенно с горящими от восторга глазами, он пройти просто не мог! Сказала «какой красавчик!», погладь, пока тебя обнюхают во всех твоих местах. Робсону иногда было даже неудобно за своего питомца, хотя иногда, если дама была сама великолепна, особенно летом, он хотел быть на месте Джаса.
Маленькие, и не очень, дети очень часто тянулись потрогать Джаса, интуитивно понимая, что такой красавец не должен укусить. Огромная собака идет прямо на ребенка, а он тянет к ней ручонку, которая целиком уместится в пасти собаки! Но Джас был очень осторожным: он с легкостью мог вынуть из нежной детской ручонки печенье или булочку, не задев ребенка своими огромными клыками.
А еще Джасик любил Робсона. Наверное, он чувствовал, что Робсон любил его больше всех на свете. Джас заполнял все остававшиеся у Робсона от работы время и мысли. Есть минута свободная он проработки очередного этапа проекта, «как там Джасик», есть несколько минут пройтись пешком для снятия напряжения, нужно взять с собой Джасика. Есть ли у Джасика водичка, не попали ли ему в морозную погоду под лапы ледяные комки, не слишком ли сухой нос, какую для него «придумать» вкусняшку?..
В два года у Джасика вдруг появилась и начала стремительно расти опухоль на правом боку. Сначала она была внутри, а потом, охватив и ребра, вылезла наружу. Доктор сказал, что нужно пожалеть собаку и, когда она перестанет есть, усыпить, чтобы не мучить. Джас прожил еще два месяца. Ел до последнего дня и каждый день проходил с Робсоном по 5-6 километров, чаще всего — по снегу.
Умер, да именно умер, а не сдох, Джас внезапно, промучившись всего одну ночь. Утром Робсон вывел его перед работой на прогулку, хотя и не был уверен, что Джас сможет подняться. Но он встал, спустился на один этаж к лифту, вышел по ступенькам на улицу и лег на снег. Робсон почувствовал, что Джас может и не подняться, а он довольно тяжелый. Тогда Робсон повел Джаса домой, предложив по дороге сделать его обычные собачьи дела, но Джас отказался, даже когда Робсон подвел его к любимой Джасом березе. Джас поднялся по лестнице к лифту, вошел в лифт. В лифте у него дрогнула и немного подвернулась передняя правая лапа, но он удержался и остался стоять. Когда они вышли из лифта.
Навстречу, из соседней двери вышел сосед. «Погуляли?» – спросил он в качестве приветствия. «Да что-то нам сегодня не гуляется» — хмуро из-за тревожного предчувствия ответил Робсон, пропуская соседа к двери лифта, из которого осторожно выходил Джас.
Джас едва вышел из лифта, осел на задние лапы, привалившись к стенке лифта, бережно опустил свою красивую большую голову, глубоко выдохнул весь имеющийся в легких воздух и навсегда затих…
Робсон долго и тяжело переживал потерю самого близкого ему существа, работа в некоторой степени помогла ему справиться с этой утратой. А, впрочем, и не помогла.
Жизнь «собачника» очень сильно отличается от жизни человека, не имеющего собаку. Каждый день «собачник», невзирая на дела, недомогание и другие причины, два-три раза в день ходит или бегает на свежем или не очень свежем воздухе. Он просыпается не от ненавистного трезвона будильника, а от шершавого языка своей любимой собаки. Иногда при этом возможен удар лапой по лицу, поэтому лучше на всякий случай укрыться одеялом.
Прогулка с собакой ранним утром — замечательная зарядка и эмоциональный настрой на весь день. Прогулка с собакой перед сном — замечательная подготовка организма ко сну. Длительные прогулки в выходные, поездки с собакой к морю — это то, чего никогда не поймет никто, кроме «собачников».
Когда «собачник» идет, едет, плывет или летит домой, он всегда знает, что, по крайней мере, одно в мире существо просто «сойдет с ума» от счастья, когда увидит его дома. Робсон знал, что, когда он придет домой, Молли может находиться в разных состояниях. Например, встретит его с бутылочкой сухого вина в руке, и это будет единственное, во что она будет «одета». Она может встретить его в помятом халате. Молли может пропищать из спальни, что устала, хочет спать и вообще плохо себя чувствует. Молли может в ту минуту, когда Робсон придет домой, пить вино у подружки, загорать на пляже. Все примеры — по возрастающим степеням вероятности.
Естественно, ничего из приведенного не мог делать Джас. Он чувствовал всем своим собачьим организмом время прихода Робсона, ложился возле входной двери и чутко прислушивался ко всем звукам за дверью, совершенно точно отличая посторонние звуки от шума двигателя машины Робсона, от шагов Робсона. И, наконец, слова Робсона: «Сэм, я дома, открой, пожалуйста, дверь!» А потом начиналось! Впрочем, кто не знает, не поймет, а кто знает…
Миску и игрушки Джаса Робсон так и не выбросил, даже не убрал их с тех мест, где они валялись всегда. Он дал указание роботу-пылесосу обходить их или удалять с них пыль, не передвигая с мест.
Глядя теперь на миску любимой собаки, он подумал о том, что сейчас для него было бы большой проблемой отдать Джаса в другие руки, даже заранее не зная, на какой срок. Да и кто знает, как бы Джас пережил разлуку с хозяином, собаки — сложные и очень привязчивые существа.
Когда Робсон был ребенком, его родного дядю нечаянно на охоте подстрелил друг. Это произошло в день рождения его бабушки (мамы дяди). Дядю привезли в больницу еще живого, и он успел сказать, что друг не виноват. В это, конечно, мало кто поверил. У дяди был охотничий пес, который любил только его, хотя ни-на кого не рычал и не лаял. Когда дядя умер, пес перестал есть и пить и вскоре умер. Робсон много слышал подобных историй о преданности собак, но у него была его собственная история. Эту историю он до сих пор не может рассказывать без слез, которые, в общем-то, просто мешают рассказывать.
Самое интересное было в том, что Робсона совершенно не пугало и даже не занимало его будущее, там ничего не было таинственным и неожиданным. Он прекрасно понимал, всю процедуру, через которую ему предстоит пройти. Работая над уже другим проектом, он помнил, как изучал эту процедуру до мелочей на полигоне, который по каким-то неизвестным причинам до сих пор не закрыт на замок. Там есть охрана, уборщики помещений, механики и другие необходимые специалисты. Там нет только отбывающих наказание людей, вместо которых ради шуток иногда помещают кого-то из обслуги: пусть привыкают, а вдруг, не дай Бог, пригодится.
Робсону, как и всем нормальным людям, его история казалась совершенно несвоевременной: у него было много работы, на улице в полном разгаре весна, наконец, — планы на лето! И вдруг все остановилось, как при ударе о стену… Это очень похоже на то, что бывает, когда ты вдруг оказываешься в больничной палате: ты куда-то спешил, забывая обращать внимание на распускающиеся почки на деревьях и новые весенние запахи, постоянно ощущал необходимость присутствовать одновременно во многих местах, что-то кому-то обещать, поздно ложиться и рано вставать, записывать то, что обязательно нужно не забыть. И все вдруг обрывается… Ты в больничной палате. Здесь тихо, одноцветно, неторопливо. Ты никому ничего не обещаешь, кроме как съесть всю кашу, выпить все лекарства. Тебя никто не ждет. Тебе не нужно ничего планировать и запоминать. Тебе даже мешает шум жизни за окном, к которому ты не можешь подойти.
Но Робсон был еще не в палате. Он оказался в промежуточном состоянии, в состоянии, когда по инерции несется по жизни, но мысленно он уже «в палате». Именно в это время он начал задумываться о значимости и необходимости «гонки жизни». В это время он стал реже засиживаться в кабинете, стал ходить на работу пешком через парк, назначать важные (уже не для него) встречи в тенистых аллеях, изучать технику дыхания йоги. Робсон понял, что жизнь — это счастье и ею нужно наслаждаться медленно, как хорошим вином, по глотку. Нужно наслаждаться работой, наслаждаться природой, хорошими знакомствами, музыкой, живописью, литературой.
«Прелести» тюрьмы «Кеплер» Робсона не волновали. Он точно знал, что проектировалась тюрьма не как место для издевательств и насилия над заключенными, а как место изоляции преступников от общества. Именно изоляция считалась самым действенным наказанием, тем более что и в самой тюрьме заключенные за время отбытия наказания никогда не общались ни с обслуживающим персоналом, ни друг с другом. В общем, это было место для раздумий. Хотя для общительных людей это было больше местом пыток.
Робсона не только не пугала процедура оглашения приговора в специально разработанной его предшественниками камере, не пугало помещение его в капсулу-камеру и доставка на планету Кеплер — он не раз в подобных капсулах посещал тюрьму «Кеплер» в другом качестве. Его также не интересовал срок «отсидки». Он — ученый, для него одиночество — это идеальные условия для работы. Робсон уже мысленно находился на Кеплере, в тюрьме, и начал первый этап своего мыслительного процесса.
Первое, что занимало его ум, случайно ли произошедшее с ним, и если — нет, то для чего? И он даже не спешил со своими мыслями и выводами, он понимал, что у него теперь – «море» времени. Это было довольно необычным: раньше проблем было «море», а времени — капля, а теперь, как будто, все — наоборот.
Он даже решил вообще не думать сразу, сначала — наметить план мыслительного процесса! И на первом этапе Робсон решил начать сбор любой информации без всякого анализа, просто сбор и запоминание без использования каких-либо электронных носителей.
На память теперь приходилось полагаться больше всего, благо он когда-то занимался развитием и тренировкой памяти с использованием ассоциативных образов. Кроме того, он освоил технику шифрования информации в собственном мозгу, что не позволяет добыть ее из памяти при помощи всевозможных приемов насильственного воздействия, включая гипноз и химические и психотропные препараты. Единственная опасность, которую представляют попытки насильственного извлечения зашифрованной в мозгу информации, это — возможность блокирования дешифрации информации навсегда. Тогда она станет бесполезным мусором в голове.
Взгляд Робсона упал на шагомер — устройство для измерения количества пройденных шагов, километров с часами. Он давно уже не работал — найти для такого старья элементы питания было практически невозможно. Это была семейная реликвия. Когда-то прадед Робсона купил этот прибор в аптеке — магазине по продаже медицинских препаратов и приборов. Сейчас уже давно нет таких заведений, как магазины, нет денег — то, что обменивалось в магазинах на продукты и изделия (одежду, автомобили и прочее), но в большей степени являлось орудием унижения и возвеличивания, уничтожения и возрождения. Человечество когда-то создало деньги для ускорения прогресса, деньги же и стали причиной деградации: на определенной ступени своего развития люди стали работать не ради создания материальных благ, а ради богатства в виде денежных знаков, драгоценностей. Никто не хотел печь хлеб, потомки дворников с детства мечтали стать банкирами. К счастью, не все могли создавать только деньги, и именно благодаря этому до катастрофы дело не дошло.
Сейчас все, что необходимо человеку, он получает, просто указав это при помощи любого электронного устройства (компьютера, планшета или смартфона). Набор продуктов и изделий, доступных каждому человеку, зависит от возраста, пола и вклада этого человека в общественную «копилку» и находится в базе данных. Но набор доступных благ резко сокращается для того, кто находится «под колпаком» системы «Кеплер».
Шагомер не сразу стал семейной реликвией. Сначала дед просто лишился его на войне, попав в плен. Обыскивавший его воин, узнав от деда назначение сего прибора, рассмеялся и сказал, что деду недолго осталось интересоваться количеством пройденных шагов и километров. Но судьба распорядилась по-другому: шальной снаряд, выпущенный не известно, с какой стороны, сначала снес башку воину-неудачнику, а затем проломил стену в камере, в которой сидел дед. Дед первым делом отыскал шагомер в карманах еще теплого обидчика, а затем преспокойно покинул территорию неприятеля. Эту историю дед рассказывал всем, кто мог терпеливо слушать ее по нескольку раз, а шагомер с тех пор берегли как самую главную реликвию семьи.
Робсону назначили суд на 2 апреля 3081 года. Накануне он весь день просидел на берегу моря, смотрел на набегающие на песок волны. С каждой волной на песок выносило мелких ракообразных, неспособных сопротивляться даже небольшой волне. Ракообразные тут же спешили убраться в море, но их снова и снова выносило на песок.
Наступление сумерек «объявили» чайки. Они слетались ото всюду проверить, не появилось ли чего-нибудь съедобного на берегу за время их отсутствия по уважительным причинам, и сразу же становились самыми главными на побережье: люди становились чем-то лишним и, если они сами этого не понимали, то это их не украшало.
Робсон с детства любил море, но, как и многие, живущие у моря, довольно редко мог выбрать время, чтобы просто посидеть и посмотреть на бесконечную водную гладь или мутные и бурные волны. Робсон записал на смартфон шум волн и в своих длинных разлуках с морем часто слушал море.
Море повидало много людей, много всего. Мы приходим к нему детьми, вырастаем, приходим реже, видим, как приходят другие — совсем маленькие. Когда мы умрем, к морю придут другие, за ними — следующие. Конечно, море всех нас помнит и ждет, даже тех, кто уже никогда не придет.
Робсон чувствовал, что он вряд ли еще когда-нибудь увидит море, и хотел насмотреться на него на всю оставшуюся жизнь, наслушаться, как шумят или шепчут волны, как кричат чайки. Он ушел с берега, когда на море воцарилась полная тишина и куда-то исчезла последняя птица. Море, луна и далекие, далекие звезды. Впервые Робсону не хотелось смотреть на звезды.
Выходя из дома в последний раз и взяв с собой шагомер, он попросил Сэма уничтожить весь его фото архив, особенно с изображениями Молли. Это были последние его минуты на Земле, и он почему-то вспомнил о Молли.
На пороге дома его остановили слова Сэма.
— Сэр, мне Вас ждать?
— Не думаю, дружище. Кстати, насколько я понял, ты что-то делал с моим телом ночью — полоса на лбу осталась от шлема?
— Сэр, я подумал, что перед уходом надолго следовало посмотреть, какие могли быть проблемы с Вашим здоровьем.
— И …?
— Сэр, я поставил на автоматическую коррекцию. Успел заметить, что система долго посылала сигналы, связанные с печенью, но если хотите, я посмотрю подробнее, что было не так и насколько исправлено.
— Да, ладно, теперь уж все равно. Спасибо, что позаботился. Пока, дружище.